Неточные совпадения
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь
хотел он завести
И — и не мог. Она
спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон…
И недвижим остался он.
Если его
спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и даже просто ответит, что не знает, а если
спросить о чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с такими подробностями, которых и знать не
захочешь.
— Если вы
хотите, — подхватил сурово и отрывисто Костанжогло, еще полный нерасположенья духа, — разбогатеть скоро, так вы никогда не разбогатеете; если же
хотите разбогатеть, не
спрашивая о времени, то разбогатеете скоро.
—
Хотел бы очень, почтеннейший Павел Иванович, показать вам имение, стоящее внимания… Да что, господа, позвольте
спросить, вы обедали?
— Об этом
хочу спросить вас.
— Вы
спрашиваете, для каких причин? причины вот какие: я
хотел бы купить крестьян… — сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.
И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию прошедшее,
спрашиваю себя: отчего я не
хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?..
Я часто себя
спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не
хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
— Зачем? — как ошеломленная
спросила Соня. Давешняя встреча с его матерью и сестрой оставила в ней необыкновенное впечатление,
хотя и самой ей неясное. Известие о разрыве выслушала она почти с ужасом.
— Вы, кажется, разлакомились и
хотите узнать, как бы я и тут поступил? —
спросил он с неудовольствием.
Позвольте еще вас
спросить, так,
хотя бы в виде простого любопытства: изволили вы ночевать на Неве, на сенных барках?
— Вы
хотите меня официально допрашивать, со всею обстановкой? — резко
спросил Раскольников.
Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг с особенною заботливостью осведомилась громко и через стол у глухого старичка: «Не
хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?» Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его
спрашивают,
хотя соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом разиня рот, чем еще больше поджег общую веселость.
Видишь, я тогда все себя
спрашивал: зачем я так глуп, что если другие глупы и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не
хочу быть умнее?
— Да что вы… приходите
спрашивать… и молчите… да что же это такое? — Голос Раскольникова прерывался, и слова как-то не
хотели ясно выговариваться.
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула его на голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про который упоминал тогда Мармеладов, «фамильный». У Раскольникова мелькнула об этом мысль, но он не
спросил. Действительно, он уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он испугался этого. Его вдруг поразило и то, что Соня
хочет уйти вместе с ним.
— Я
хотел вас
спросить, — обратился к ней поскорей Раскольников, — как это у вас сегодня устроилось? Не обеспокоили ли вас?.. например, от полиции.
— Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще не видал; я только намеревался. Ну, а теперь у меня уж есть невеста, и дело сделано, и если бы только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял и сейчас к ним повез, — потому я вашего совета
хочу спросить. Эх, черт! Всего десять минут остается. Видите, смотрите на часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходить?
«Что ж, неужели я все дело
хотел поправить одним Разумихиным и всему исход нашел в Разумихине?» —
спрашивал он себя с удивлением.
Нет-с, а так, в виде факта, примерчик осмелюсь представить, — так вот считай я, например, того, другого, третьего за преступника, ну зачем,
спрошу, буду я его раньше срока беспокоить,
хотя бы я и улики против него имел-с?
— Это-то я и без вас понимаю, что нездоров,
хотя, право, не знаю чем; по-моему, я, наверно, здоровее вас впятеро. Я вас не про то
спросил, — верите вы или нет, что привидения являются? Я вас
спросил: верите ли вы, что есть привидения?
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он стал подниматься наверх наугад.
Спрашивать ни у кого ни об чем не
хотел.
— Но что же, что же он
хочет предложить Дунечке? —
спросила перепуганная Пульхерия Александровна. — Сказал он тебе?
А кем из них я дорожу?
Хочу — люблю,
хочу — скажу.
Молчалин! будто я себя не принуждала?
Вошли вы, слова не сказала,
При них не смела я дохнуть,
У вас
спросить, на вас взглянуть.
Хочу у вас
спросить:
Случалось ли, чтоб вы, смеясь? или в печали?
Ошибкою? добро о ком-нибудь сказали?
Хоть не теперь, а в детстве, может быть.
Хотел один другого
спросить: «Что, пане-брате, увидимся или не увидимся?» — да и не
спросили, замолчали, — и загадались обе седые головы.
Душевные движенья и чувства, которые дотоле как будто кто-то удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали себя освобожденными, на воле и уже
хотели излиться в неукротимые потоки слов, как вдруг красавица, оборотясь к татарке, беспокойно
спросила...
Там даже праздники им в честь учреждены!» —
«А вы
хотите быть за что отличены?»
Спросил прохожий их.
— А вы
хотите, чтоб я спела? —
спросила она.
Он накрепко наказал Захару не сметь болтать с Никитой и опять глазами проводил последнего до калитки, а Анисье погрозил пальцем, когда она показала было нос из кухни и что-то
хотела спросить Никиту.
— Не угадали; я
хотела спросить о путешествиях…
— Я думал, что вы
хотите спросить меня о каком-нибудь романе: я их не читаю.
— Зачем? — с удивлением
спросила она. — Я не понимаю этого. Я не уступила бы тебя никому; я не
хочу, чтоб ты был счастлив с другой. Это что-то мудрено, я не понимаю.
Как это можно? Да это смерть! А ведь было бы так! Он бы заболел. Он и не
хотел разлуки, он бы не перенес ее, пришел бы умолять видеться. «Зачем же я писал письмо?» —
спросил он себя.
Она молча приняла обязанности в отношении к Обломову, выучила физиономию каждой его рубашки, сосчитала протертые пятки на чулках, знала, какой ногой он встает с постели, замечала, когда
хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он, весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь, не
спрашивая себя, зачем, что такое ей Обломов, отчего она так суетится.
— Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться,
спросить — зайди к Рейнгольду: он научит. О! — прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. — Это… это (он
хотел похвалить и не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии пришли. У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу…
Он
хотел было
спросить: «Почему вы это думали?», но взглянул на нее и не
спросил.
— Ничего. Вышла дорога, потом какая-то толпа, и везде блондин, везде… Я вся покраснела, когда она при Кате вдруг сказала, что обо мне думает бубновый король. Когда она
хотела говорить, о ком я думаю, я смешала карты и убежала. Ты думаешь обо мне? — вдруг
спросила она.
— Что ты
хочешь сказать? — торопливо
спросил он.
— Что ж они, дело, что ли,
хотят затевать? — глухо
спросил Тарантьев. — Я ведь в стороне; вот ты, кум…
— Кстати о хозяйке, — перебил его Штольц, — я
хотел тебя
спросить, Илья, в каких ты отношениях к ней…
— Я не то
спрашиваю, — возразил литератор, — я
хотел бы знать: как можно сделаться нищим, стать в это положение? Делается ли это внезапно или постепенно, искренне или фальшиво?..
— Что ты, спать
хочешь? —
спросил он.
— Что ж делать? — вот он чем отделывается от меня! — отвечал Илья Ильич. — Он меня
спрашивает! Мне что за дело? Ты не беспокой меня, а там, как
хочешь, так и распорядись, только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина!
— Тебе понравились однажды мои слезы, теперь, может быть, ты
захотел бы видеть меня у ног своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой, капризничать, читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать меня, а после
спрашивать, что нам делать?
— Он женится!
Хочешь об заклад, что не женится? — возразил он. — Да ему Захар и спать-то помогает, а то жениться! Доселе я ему все благодетельствовал: ведь без меня, братец ты мой, он бы с голоду умер или в тюрьму попал. Надзиратель придет, хозяин домовый что-нибудь
спросит, так ведь ни в зуб толкнуть — все я! Ничего не смыслит…
—
Хотите, я вам покажу коллекцию рисунков, которую Андрей Иваныч привез мне из Одессы? —
спросила Ольга. — Он вам не показывал?
Часу во втором хозяйка из-за двери
спросила, не
хочет ли он закусить: у них пекли ватрушки. Подали ватрушки и рюмку смородиновой водки.
— Можно, Иван Матвеевич: вот вам живое доказательство — я! Кто же я? Что я такое? Подите
спросите у Захара, и он скажет вам: «Барин!» Да, я барин и делать ничего не умею! Делайте вы, если знаете, и помогите, если можете, а за труд возьмите себе, что
хотите, — на то и наука!
Крестьяне сняли шапочки.
Низенько поклонилися,
Повыстроились в ряд
И мерину саврасому
Загородили путь.
Священник поднял голову,
Глядел, глазами
спрашивал:
Чего они
хотят?